«ВСЕЕДИНСТВО» ВЛАДИМИРА СОЛОВЬЕВА (1853-1900)

Александр Дианин-Хавард

Владимир Соловьев родился в Москве 28 января 1853 года в семье крупного русского историка Сергея Михайловича Соловьева.

Со стороны отца Владимир Соловьев принадлежал к духовному сословию. Дед его Михаил Васильевич Соловьев был добрым и просвещенным священником. Когда внук Владимир был восьмилетним мальчиком, он привел его в алтарь, поставил на колени около престола, горячо молился и посвятил отрока на служение Богу. Дед скончался, когда Владимиру было 8 лет. Соловьев посвятил ему свой трактат по нравственной философии «Оправдание добра».

Под влиянием жены дед выписал сына Сергея Михайловича из духовного звания и отдал в гимназию. Сергей стал русским патриотом, практикующим православным и убежденным западником. Для своих детей Сергей Михайлович был воплощением высшей справедливости.

Владимир унаследовал благочестие Михаила Васильевича и железную волю Сергея Михайловича.

Мать Владимира, Поликсена Владимировна, принадлежала к дворянской семье Романовых, имевшей польские и казацкие корни. Среди предков Романовых был известный русский и украинский философ Григорий Саввич Сковорода, которого нередко называют первым философом Российской империи.

У Полины Владимировны и Сергея Михайловича было 12 человек детей, из которых четверо умерло в детском возрасте.

В 13 лет Владимир Соловьев разочаровался в религии. «Самостоятельное умственное развитие началось у меня, – пишет он, – с появления религиозного скептицизма на тринадцатом году жизни. Ход моих мыслей в этом направлении был совершенно последователен, и в четыре года я пережил один за другим все фазисы отрицательного движения европейской мысли за последние четыре века. От сомнения в необходимости религиозности внешней, от иконоборства, я перешел к рационализму, к неверию в чудо и в божественность Христа, стал деистом, потом пантеистом, потом атеистом и материалистом. На каждой из этих ступеней я останавливался с увлечением и фанатизмом». [1]

Соловьев окончил гимназический курс с золотой медалью и поступил в Московский университет, когда только начал выбираться из отроческого материализма под влиянием Спинозы, яркого представителя европейского пантеизма.

Следуя желанию своего отца-историка, он первоначально зачислился на историко-филологический факультет. Но в первый же год он перебирался на естественное отделение факультета физико-математического. «Я поступил в Университет, – пишет он, – с вполне определенным, отрицательным отношением к религии и с потребностью нового положительного содержания для ума. В естественных науках, которым я думал себя посвятить, меня интересовали не специальные подробности, а общие результаты, философская сторона естествознания».[2]

Естествознание, в самом деле, оказало большое влияние на образование философской системы Соловьева – системы всеединства.

В первые годы университета Соловьев переживал сильное увлечение Шопенгауэром. Шопенгауэр овладел им всецело, как ни один философский писатель после и ранее. Он принимал Шопенгауэра всего, с его безграничным пессимизмом и с туманными надеждами на искупление от страданий мира через погружение в Нирвану. Аскетизм Шопенгауэра стал для Соловьева пропедевтикой к аскетизму Евангелия.

Проучившись три года естествознанию Соловьев вышел из физико-математического факультета и поступил вольным слушателем на историко-филологический факультет.

Тогда он стал увлекаться спиритизмом, стал сильным медиумом.

В 19 лет он бросил спиритизм и признал христианство безусловной истиной. Он переселился в Сергиев Посад, где в течение года слушал лекции в Духовной академии.

В одиночестве, среди греческих Отцов Церкви и немецких философов, разгорелась его любовь к двоюродной сестре Кате. Но брак не состоялся – Катя искала удовольствия, а Владимир призывал ее к самовоспитанию и аскетизму. Смысл брака Владимир полагал тогда только в подвиге и самопожертвовании, и от этого подвига Катя предусмотрительно ускользнула.

Соловьев не стремился к монашеству. Он тогда писал: «Монашество некогда имело свое высокое назначение, но теперь пришло время не бегать от мира, а идти в мир, чтобы преобразовать его».[3]

В возрасте 21 года Соловьев блестяще защитил магистерскую диссертацию «Кризис западной философии» в Санкт-Петербурге, был избран доцентом Московского университета и стал преподавать в нем философию.

Ни про одного из профессоров Московского Университета мы не могли бы сказать, что он был вдохновителем Соловьева. Исключение необходимо сделать для Памфила Юркевича, в котором Соловьев нашел подлинного учителя и единомышленника. Юркевич считал сердце средоточием духовной жизни. По Юркевичу разум не есть сила рождающая, а владычественная. Духовная жизнь рождается в сердце – во мраке и темноте – то есть в глубинах, прежде света разума. По Юркевичу человеческий ум есть вершина, а не источник духовной жизни человека.

В 22 года Соловьева направили в научную командировку за границу, во время которой он посетил Англию, Египет, Италию и Францию. В Англии он познакомился с древними и современными мистическими учениями, в том числе с Каббалой.

В Египетской пустыне ему было мистическое видение, ему открылось «всеединое начало»: «Все видел я, и все одно лишь было». С этого времени тема Софии Премудрости Божией стала главной темой в творчестве философа. Его софиология постепенно христианизировалась, гностические и каббалистические термины со временем уступали место теологическим.

Во время заграничного путешествия впервые зацвела поэзия Соловьева.

Объехав всю Европу, Соловьев ее почти не увидел. Только Британский музей и Египетская пустыня оставили на нем неизгладимое впечатление. «Больше уже путешествовать не буду» [4], – пишет он отцу из Парижа. И действительно, он прожил в России безвыездно десять лет – до 1886 года.

Соловьев вернулся на родину убежденным славянофилом. Свое славянофильское кредо он высказал в краткой лекции «Три силы», произнесенной им на заседании Общества Любителей Русской словесности. Восток, утверждающий бесчеловечного бога — носитель первой силы, Запад, утверждающий безбожного человека – носитель второй, славянство и Россия – носительницы третьей силы, богочеловеческой. «Внешний образ раба, в котором находится наш народ, жалкое положение России в экономическом и других отношениях не только не может служить возражением против ее призвания, но скорее подтверждает его. Ибо та высшая сила, которую русский народ должен провести в человечество, есть сила не от мира сего, и внешнее богатство и порядок относительно ее не имеют никакого значения».[5]

В 24 года Соловьев оставил кафедру в Московском Университете, где его отец был Ректором, вследствие своего нежелания участвовать в борьбе партий между профессорами.

Он переехал в Санкт-Петербург, где стал членом Ученого комитета при Министерстве народного просвещения и одновременно преподавал в Санкт-Петербургском университете. В Петербурге он сдружился с Достоевским.

В 1878 году в Санкт-Петербурге он прочитал цикл публичных лекций «Чтения о богочеловечестве».

Сергей Владимирович скончался в 1879 году. Потеря отца не могла не оставить глубокого следа в душе Соловьева. Это собственно была единственная смерть близкого человека, которую он испытал в жизни. Глубокое горе сделало Соловьева мудрее и подготовило пробуждение в нем той строгой религиозности, которой отмечены 80-е годы.

В 1880 году он защитил докторскую диссертацию «Критика отвлеченных начал» в Санкт-Петербургском университете, но поскольку игравший в университете влиятельную роль Михаил Иванович Владиславлев относился к молодому философу с плохо скрываемым пренебрежением, Соловьев оставался на должности доцента, но не профессора.

«Критика отвлеченных начал» – первая крупная работа Соловьева. Все основные темы Соловьева в контексте полемики с новоевропейской философии в «Критике» уже даны. «Отвлеченные начала» – это отдельные моменты всеединой истины, отчужденные от нее. Философская работа Соловьева сводится к их возвращению в живое единство. Здесь можно видеть и большее: неоплатонический образ отпадения от Единого и возвращение к Нему. «Критика» – философская тайнопись мистического пути отпадения и возвращения к Богу.

28 марта 1881 года Соловьев прочитал лекцию, в которой призывал императора Александра III, во имя христианского милосердия, помиловать цареубийц Александра II. В результате ему было на некоторое время запрещено чтение публичных лекций.

В 1882 году он оставил преподавательскую деятельность.

Закончился первый период жизни Соловьева – чисто умозрительный и славянофильский (борьба с материализмом и позитивизмом). Начался второй период – церковно-публицистический (борьба с национализмом).

После выхода в отставку Соловьев сосредоточился на научной, публицистической и литературной деятельности. В 80-е–90-е годы им написаны важнейшие философские книги и статьи. Кроме того, Соловьев становится известен как поэт.

Если в 70-е годы Соловьев был близок славянофилам, то в 1880-е годы он порвал с ними. Соловьев сблизился с католичеством и напряженно работал в пользу единства христиан.

Считая любовь зиждительным и организующим началом жизни, Соловьев искал осуществления этой любви через философский синтез и общественную справедливость. Синтез духовного и материального, Востока и Запада, России и Европы, православия и католичества – вот что всего характернее для Соловьева.

Начиная с 1886 года, Соловьев совершает пять заграничных путешествий, 1. в Загреб, 2. в Париж, 3. в Шотландию и Францию, 4. в Египет, 5. в Канн, не считая житья в Финляндии.

В 1891 году ему запретили читать лекции на церковные темы, его работы подвергались цензуре и запрету к изданию. «Россия и вселенская церковь» появилась в Париже на французском.

В 90-е годы, особенно с 1895 года, Соловьев вернулся к теоретической философии («Красота в природе», «Смысл любви», «Оправдание добра», «Три разговора»). Начался третий, синтетический период его жизни – возвращение к философии.

Соловьев жил большей частью в имениях своих друзей или за границей.

У Соловьева, как у многих русских поэтов, было чувство, что Россия идет к катастрофам. В 1894 году в тишине снежной Финляндии у Соловьева растет пророческое ясновидение, зреет предчувствие мирового катаклизма:

«И голос все тот же звучит в тишине без укора:

Конец уже близок, нежданное сбудется скоро».[6]

Его начинают преследовать мрачные видения. Он часто видел дьявола. В 1896-97 годы в Финляндии у Соловьева очевидно были демонические видения. Летом 1897 года он пишет своему другу Величко:

«Есть бестолковица,

Сон уж не тот,

Что-то готовится,

Кто-то идет».[7]

Тема конца мира и пришествия антихриста с отрочества волновала Соловьева. Ребенком он предавался аскетическим упражнениям, чтобы закалить себя для истязаний, которым антихрист подвергнет верных христиан.

Летом 1900 года он приехал в Москву, чтобы сдать в печать свой перевод Платона. Уже 15 июля, в день своих именин, почувствовал себя очень плохо. Врачи нашли полнейшее истощение, упадок питания, сильнейший склероз артерий, цирроз почек и уремию. Ко всему этому примешался по-видимому и какой-то острый процесс, который послужил толчком к развитию болезни.

Соловьев попросил своего друга Давыдова отвезти его в подмосковное имение Узкое, принадлежавшее тогда князю Петру Николаевичу Трубецкому, в котором тогда жил со своей семьей друг и ученик Владимира Соловьева, известный профессор Московского университета Сергей Трубецкой, единокровный брат владельца имения.

В имение Соловев приехал уже тяжело больным.

Он исповедовался и причастился. Потом попросил жены своего друга Трубецкого: «Мешайте мне засыпать, заставляйте меня молиться за еврейский народ, мне надо за него молиться», и стал громко читать псалмы по-еврейски.

13 августа 1900 года, после двухнедельной болезни, он тихо скончался в Узком, в кабинете Петра Трубецкого. Его последние слова – «Трудна работа Божия».

Ему было 47 лет. Он похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря рядом с могилой отца.

ЛИЧНОСТЬ СОЛОВЬЕВА

Иосиф Юрий Штроссмайер, хорватский католический епископ, в своем письме от 1886 года обращенном к Венскому нунцию Ванутелли, написал: «Соловьев – душа чистая, благочестивая и воистину святая».

Слава не испортила Соловьева. Проглотив к 23 годам немецкую философию, богословие, каббалу, одержав блестящую победу при защите магистерской диссертации, после свидания с Софией в пустыне Египта, он чувствовал себя поставленным высоко. Но уже тогда у Соловьева было противоядие против соблазнов гордыни в чувстве смирения. Еще в 1876 году он писал:

«Когда в свою сухую ниву

Я семя истины приял,

Оно взошло – и торопливо

Я жатву первую собрал.

Не я растил, не я лелеял,

Не я поил его дождем,

Не я над ним прохладой веял

Иль ярким согревал лучем.

О нет! Я терном и волчцами

Посев небесный подавлял,

Земных стремлений плевелами

Его теснил и заглушал».

Соловьеву были близки и понятны все скорби и нужды современности. Он был постоянно занят вопросами практической справедливости. Он был гражданином в самом широком смысле этого слова. Соловьев обо всем писал, всем интересовался, ко всему обращал внимание. Он был человеком универсальным. Если справедливость – добродетель цельности и всеобъемлемости, то можно говорить вместе с Вячеславом Ивановым, что «именно справедливость была основной добродетелью Соловьева-деятеля и Соловьева-мыслителя. Справедливость эта была христианским радостным любованием на все и благоговейным вниманием ко всему».

Чистота, благочестие, смирение, справедливость…

О его крепости духа можно написать целые трактаты. Мужество Соловьева стало общепризнанным фактом тогда, когда в защите своей диссертации он выступил против господствовавшего позитивизма. Правда, тогда за ним стоял сильный стан славянофилов. Но скоро славянофилы оставили его, не простив ему ни его критики националистического провинциализма, ни его стремление ко вселенскому христианству, ни, наконец, его попытки философски переосмыслить и по-новому преподать христианское учение.

«Соловьев, – пишет Сергей Булгаков, – верно и высоко нес свое знамя, хотя это требовало истинного героизма, и отважный крестоносец не находил себе полного сочувствия и понимания ни в одном из двух станов, на которые история расколола русскую жизнь…»[8]

В 1880-х годах Соловьев оказался совсем изолирован. В 1882 году он пишет: «И, бедное дитя, меж двух враждебных станов, Тебе приюта нет».

Удары со стороны русского государства не огорчали его, а только разжигали его воинственный пыл. В 1886 году он пишет сестре Наде: «Должен ходить перед Господом, что конечно лучше, чем ходить перед людьми на задних лапах».[9]

Христос был для Соловьева средоточием его учения и его жизни. В «Чтениях о Богочеловечестве» (1877-1881) он пишет: «Оригинальность христианства не в общих взглядах, а в положительных фактах, не в умозрительном содержании его идеи, а в ее личном воплощении (…). Собственное содержание христианство есть Христос, единственно и исключительно Христос. В христианстве как таковом мы находим Христа и только Христа».[10]

В 1884 году Соловьев выпустил свои «Духовные основы жизни». Эта книга, которая затрагивает такие главные христианские темы, как молитва, жертва, милостыня, пост, таинства, сущность Церкви, государства и общества, – кончается маленьким заключением на двух страницах: «Образ Христа как проверка совести». Здесь Соловьев дает своим читателям совет:

«… перед тем, как решиться на какой-нибудь поступок, имеющий значение для личной или общественной жизни, вызвать в душе своей нравственный образ Христа, сосредоточиться в нем и спросить себя: мог ли бы Он совершить этот поступок, или другими словами – одобрит Он его или нет, благословит меня или нет на его совершение? Предлагаю эту проверку всем – она не обманет. Во всяком сомнительном случае, если осталась только возможность опомниться и подумать, вспомните о Христе, вообразите его себе живым, каким Он и есть, и возложите на него все бремя ваших сомнений».[11]

Эта книжка является достаточным опровержением многих обвинений против Соловьева, что у него везде говорится о Логосе неоплатонизма, а нигде об историческом Христе.

Дерево познается по плодам, а духовные плоды творческой жизни Соловьева бесчисленны и вечны. Через несколько лет после его смерти значительная часть русской интеллигенции отказалась от марксизма и стала верующей, что послужило толчком к религиозно-философскому ренессансу начала XX века.

Поэт Вячеслав Иванов помнит, как последняя встреча с Соловьевым стала для него поворотным моментом его жизни, после периода отхода от Церкви.

«Одному Богу известно, – пишет богослов Михаил Аксенов-Меерсон, – сколько людей в прошлом и настоящем обязано своим обращением Соловьеву, скольких он привел к Церкви своим пером и свидетельством жизни и скольких еще приведет».[12]

ВСЕЕДИНСТВО КАК ЦЕЛЬ

Согласно Соловьеву, в результате грехопадения по­терялось единство мироздания. Мир есть хаос разрозненных элементов. Но мир сохраняет смутное стремление к идеальному всеединству, его осуществление есть смысл и цель мирового процесса.

«Для Соловьева, – пишет Николай Бердяев, – отпадение мира от Бога есть распадение его на враждующие начала. Эгоистическое самоутверждение и отчуждение суть главные признаки падения человека и мира. Но каждое из отделившихся от высшего центра начал заключает в себе частичную истину. Воссоединение этих начал с подчинением их высшему божественному нача­лу есть достижение всеединства».[13]

Для достижения всеединства необходимо познать действительность в ее максимально обобщенном единстве и максимально конкретном множестве. «Частное бытие, – пишет Соловьев, – идеально или достойно, лишь поскольку оно не отрицает общего и дает ему место в себе, и точно так же общее идеально и достойно в той мере, в какой оно дает в себе место частному».[14]

По Соловьеву отвлеченные начала – начала частные, не видящие общего.  Отвлеченные нача­ла ложны в своем исключительном самоутверждении, но заклю­чают в себе важные истины, которые надо не отрицать, а дополнить другими не менее важными истинами.

Всеединство – философское понятие, которое можно применять ко многим аспектам реальности:

  1. Всеединство идейное: Соловьев признает частичную истину, скрывающуюся в каждой философской или культурной системе, и дополняет ее другими истинами, которых частичная истина не видит.

Так, безрелигиозный гуманизм в своем исключительном самоутверждении есть заблуждение (отвлеченное начало), но в нем есть и большая истина, способная играть очень важную роль в мировом, всеедином процессе. Правда гуманизма есть вера в человека; ложь гуманизма есть отрицание Бога. Преодоление гуманизма – учение, в котором вера в человека укореняется в вере в Бога.

Правда индивидуализма в том, что человек есть индивид; ложь индивидуализма в том, что он (индивидуализм) отрицает социальность человека. Преодоление индивидуализма – осуществление христианской правды не только в жизни личной, но и в жизни общественной, отказ от древнего дуализма, который признавал евангельскую мораль для личности, для общества же допускал мораль звероподобную.

Правда натурализма в том, что он восхваляет человеческую природу; ложь натурализма в том, что он отрицает первородный грех и унаследованную человеком склонность к греху. Преодоление натурализма – «реалистический оптимизм», утверждающий высокий нравственный потенциал человека, но не закрывающий глаза на поврежденность человеческой природы.

Правда либерализма в том, что он утверждает свободу; ложь либерализма в том, что он отрицает ценности, стоящие выше свободы: истину, благо, красоту. Преодоление либерализма – учение, провозглашающее свободу не «ради свободы», а ради блага и самореализации человека.

Правда социализма в том, что человек есть социальное существо; ложь социализма в том, что он (социализм) отрицает достоинство человеческой личности. Преодоление социализма – осуществление социальной программы, уважающей достоинство личности.

В соловьевской системе всеединства заметна диалектика Гегеля: есть тезис, антитезис и синтез. Синтез есть преодоление тезиса путем сохранения положительных аспектов и тезиса и антитезиса.

  1. Всеединство политическое: Соловьев был сторонником универсализма, но не космополитического, а сверхнародного. Правда национализма – утверждение особого предназначения каждого народа; ложь национализма – отрицание того, что разные народности – это различные органы в целом теле человечества. Преодоление национализма – патриотизм, только не провинциальный, а способствующий благу всей семьи человеческой.
  2. Всеединство религиозное: В «Третьей речи о Достоевском» (Достоевский умер в 1881 году), произнесенной 19 февраля 1883 года, Соловьев говорит, что задача России – синтез и примирение. Россия была искони поставлена между двумя врагами: нехристианским востоком и западной формой христианства – латинством. Борьба и победа над обоими врагами была необходима для образования государственного тела России. Теперь, когда Россия показала и Западу и Востоку свои физические силы, эта борьба теряет свой смысл, России надо показать свои духовные силы в примирении. Правда – утверждение своей религиозной идентичности. Ложь – обвинение в ереси представителей другой идентичности. Преодоление – учение, провозглашающее религиозное единство в культурной множественности.

БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВО КАК ПУТЬ

Восстановление всеединства в мире и космосе, не меньше чем восстановление всеединства в человеке (его спасения), «требует» Боговоплощения:

«Воплощение Божества не есть что-нибудь чудесное в собственном смысле, то есть не есть нечто чуждое общему порядку бытия, а напротив, существенно связано со всей историей мира и человечества, есть нечто подготовляемое и логически следующее из этой истории (…). Личное воплощение Слова в индивидуальном человеке есть лишь последнее звено длинного ряда других воплощений, физических и исторических, – это явление Бога во плоти человеческой есть лишь более полная, совершенная теофания в ряду других неполных подготовительных и преобразовательных теофаний. С этой точки зрения, появление духовного человека, рождение второго Адама не более непонятно, чем появление человека природного на земле, рождение первого Адама. И то, и другое было новым, небывалым фактом в мировой жизни, и то, и другое представляется в этом смысле чудесным; но это новое и небывалое подготовлено всем прежде бывшим, составляло то, чего желала, к чему стремилась и шла вся прежняя жизнь: к человеку стремилась и тяготела вся природа, к Богочеловеку направлялась вся история человечества (…). Воплощение Божества не только возможно, но и существенно входит в общий план мироздания».

За эту попытку убедить современного человека в ло­гичности воплощения Божества в сотворенном мире Соловьева часто обви­няют в рационализации главной догмы христианской веры. На самом деле, Соловьев стремится доказать всего лишь целесообразность этого чуда, ибо, как думает он, без воплощения божества в материи мир и человек не имели бы никакого смысла.

Для Соловьева Воплощение есть не единичный факт явления Богочеловека Иисуса, а постоянный процесс, происходящий в душе человека и ведущий все человечество к спасению. Богочеловечество – понятие, восходящее к христианскому учению о неслитном и нераздельном единстве божественной и человеческой природы Иисуса Христа. Богочеловечество – уподобление отдельного человека Богу как предел развития его личного совершенства, и в то же время идеальное состояние человечества как предел земного исторического процесса.

Воплощение Богочеловека есть цен­тральное событие космического процесса: Богочеловечество должно осуществиться и во всем человечестве. По мысли Соловьева, в традиционных формах религии не уделяется достаточно места человеческому началу. Современная же цивилизация основывается на вере в человека, но ее представители отрицали Бога и потому в конечном счете не могли утвердить человеческую жизнь на абсолютных основаниях. Тем не менее, христианская весть о воплощен­ном Боге реализовала себя как через религию, так и через безрелигиозный гуманизм, провозгласивший христианские в своей основе ценности свободы, солидарности и прав человека. Средоточием богочеловеческого процесса является Церковь, но этот процесс охватывает и все элементы человеческой истории, даже те, которые развиваются вне христианства и кажутся противо­речащими ему. Вся человеческая история, включая дохристианскую эпоху и внехристианские религии и цивилизации, есть Богочеловеческий процесс.

СОФИЯ КАК ЖИВОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ ВСЕЕДИНСТВА

Наука доказывает органическое единство природы и рассматривает ее как единство развивающееся. Но понять сущность этого единства до конца наука не может. Постичь суть такой це­лостности природы может только мистик. Согласно Соловьеву, «весь видимый мир не есть собрание деланных вещей, а продолжающееся развитие или рост единого живого существа».[15] «Душу мира» Соловьев называет Софией. София есть сотворенная мудрость. Она вечное женское начало. Она Богородица.

В своей автобиографической поэме «Три свидания», написанной в сентябре 1898 года, Соловьев рассказывает о том, как в годы детства и моло­дости он пережил опыт мистической встречи с Софией. В этой поэме он «воспроизвел самое значительное из того, что случилось с ним в жизни»[16]. Он пишет:

Заранее над смертью торжествуя

И цепь времен любовью одолев,

Подруга вечная, тебя не назову я,

Но ты почуешь трепетный напев…

Не веруя обманчивому миру,

Под грубою корою вещества

Я осязал нетленную порфиру

И узнавал сиянье божества…

В 9 лет Соловьев влюбился в молодую девушку, которая скоро предпо­чла ему другого. Эта маленькая детская драма со всеми перипетиями страсти, вплоть до соперника и дуэли, имела в своем результате «первое свидание» с небесной подругой. В храме, в праздник Вознесения 1862 года, под звуки херу­вимской песни, предстала она ему. Поток страстей бесследно иссяк в душе отрока:

…Лазурь кругом, лазурь в душе моей.

Пронизана лазурью золотистой,

В руке держа цветок нездешних стран,

Стояла ты с улыбкою лучистой,

Кивнула мне и скрылася в туман.

«Второе свидание» состоялось 13 годами позже (Соловьеву было тогда 22 года), в 1875 году, в Лондоне, в читальном зале Британского музея. Он пишет:

Вдруг золотой лазурью все полно…

И перед мной она сияет снова –

Одно ее лицо – оно одно.

«Третье свидание» – годом позже, ночью 1876 года, в Египетской пусты­не:

Я ей сказал: «Твое лицо явилось,

Но всю тебя хочу я увидать.

Чем для ребенка ты не поскупилась,

В том – юноше нельзя же отказать!»

В Египте будь – внутри раздался голос…

И долго я лежал в дремоте жуткой,

И вот повеяло: «Усни, мой бедный друг!»

И я уснул; когда ж проснулся чутко –

Дышали розами земля и неба круг.

И в пурпуре небесного блистанья

Очами, полными лазурного огня,

Глядела ты, как первое сиянье

Всемирного и творческого дня.

Что есть, что было, что грядет вовеки –

Все обнял тут один недвижный взор…

Синеют подо мной моря и реки,

И дальний лес, и выси снежных гор.

Все видел я, и все одно лишь было –

Один лишь образ женской красоты…

Безмерное в его размер входило, –

Передо мной, мне – одна лишь ты.

О лучезарная! тобой я не обманут:

Я всю тебя в пустыне увидал…

В моей душе те розы не завянут,

Куда бы ни умчал житейский вал.

Один лишь миг! Видение сокрылось –

И солнца шар всходил на небосклон.

В пустыне тишина. Душа молилась,

И не смолкал в ней благовестный звон.

Трижды молодой Соловьев чувствовал близость Софии, в которой мис­тическим образом открылась ему конкретная идея всеединства и богочеловечества: «Все видел я, и все одно лишь было (…). Что есть, что было, что гря­дет вовеки – все обнял тут один недвижный взор».

У Соловьева было видение всеединства мира, в котором нет отделения частей от целого, нет вражды и раздора, нет ничего отвлеченного и самоутверждающегося.

«Мистические переживания, связанные с Мировой душой, – пишет Булгаков, – составили наиболее ин­тимный, а потому и наиболее основной факт душевной жизни Соловьева, и он знал – о чем говорит, философствуя о мировой душе; для него это была не умозрительная только идея, но опытная истина».[17]

К Соловьеву восходит русская софиология, которую раз­вивали Павел Флоренский и Сергий Булгаков.

В греческой традиции Премудрость (София) есть Слово Божие, вторая Ипостась Пресвятой Троицы. Учение Соловьева о Софии утверждает начало премудрости в тварном мире.

Если в Константинополе храм Софии был посвящен Христу, в России же праздник храмов Софии Премудрости Божией отмечался в литургические праздники Божией Матери (в Киеве – в праздник Рождества Богоматери, в Новгороде и других городах – в праздник Успения).

Кардинал Ратцингер (будущий Папа Бенедикт XVI) убедительно защищал идею сотворенной мудрости: «Кажется, образ Мудрости (Софии) взят из египетских прообразов и адаптирован к израильской вере. Мудрость раскрывается как посредница Сотворения и истории спасения, как первая Божия тварь, в которой обнаруживается чистая, первоначальная форма творческой воли Божией и чистый ответ на эту волю. Можно сказать, что именно такое понимание ответа поддерживает ветхозаветную идею мудрости. Сотворение отвечает, оно близко к Богу как друг, как возлюбленная. Литургическое движение XX века категорически сопротивлялось тем, кто относит к Марии книги мудрости. Утверждали, что возможно одно только толкование этих книг – христологическое. Много лет я полностью соглашался с этой точкой зрения, но сейчас все яснее вижу, что она пренебрегает самым главным в книгах мудрости (…). На Еврейском и греческом языках мудрость – существительное женского рода (…). София стоит на той стороне реальности, которую представляет собой женщина – то, что просто и чисто женское. София – ответ на божественный призыв сотворения и избрания. Это чистый ответ, в котором безвозвратно обитает Божия любовь. (…) В Новом Завете (…) София относится и к Слову и к женскому ответу, принимающему мудрость и делающему ее плодотворной. Отрицать богородичное толкование софиологии – значит отрицать целое измерение библейской и христианской тайны. Образ женщины выражает собой чудо Сотворения и плодотворность благодати. Мария – личностное воплощение женского начала (…). Отрицать женское начало, богородичное начало, значит отрицать Сотворение и отменить благодать».[18]

Короче: мудрость, как женское начало, таинственно связанное с cотворением мира и излиянием благодати Божией – всемирная христианская интуиция, подтвержденная самым солидным богословием.

Глядела ты, как первое сиянье

Всемирного и творческого дня…

Один лишь образ женской красоты…

Безмерное в его размер входило…

У Соловьева была не­обыкновенная чуткость и впечатлительность, которые он унаследовал от сво­ей матери. У него была интуиция единства сотворенного мира. Он видел глазами сердца «первое сиянье всемирного и творче­ского дня», т.е. сотворенную мудрость, тайно связующую все части космоса.

«Ветви одного и того же дерева, – пишет он, – разнообразно скрещиваются и переплетаются между собой, причем эти ветви и листья различным образом соприкасаются друг с другом своими поверхностями – таково внешнее, или относительное, знание; но те же самые листья и ветви помимо этого внешнего отношения связаны еще между собою внутренне посредством своего общего ствола и корня, из которого они одинаково получают свои жизненные соки, – таково знание мистическое».[19]

Соловьев – религиозный философ в том смысле, что мистический опыт является основой его философских построений. Интуиция всеединства, которая целиком выражается в по­эзии Соловьева, переводится в рациональные идеи в его философии, ибо «мистицизм, который погружа­ется в непосредственные влечения сердца, не переводя их в отвлеченные, спокойные и твердые идеи, или начала ума, противоречит свойствам челове­ческого духа».[20]

Сила Соловьева в том, что в его личности самый глубокий мистицизм сосуществует и взаимодействует с самой высокой рациональностью и логичностью.

ЕДИНСТВО ВЕРЫ И РАЗУМА

Соловьев – философ: исходный пункт его размышлений – не Откровение Божие, не религиозная вера, а разум. Отправная точка философии Соловьева – всеединство Истины, Добра и Красоты. Всеединство – не богооткровенная истина, а первоначальная интуиция, ставшая философским понятием.

Путь доверия разуму сближает Соловьева с христианскими философа­ми первых веков и с лучшими представителями католической схоластики, хотя он во многом отличается от них. В начале нового тысячелетия, когда в силу всемирного распространения агностицизма, многие отрицают саму возможность рационального отношения к вере, русский фи­лософ XIX века напоминает нам о великих достижениях христианского ра­зума.

Соловьев доверяет разуму, но признает его границы. В статье «Жиз­ненная драма Платона» (1898) он замечает, что в «Государстве» и «Законах» древнегреческого философа освящены война, рабство и сексуальная распущен­ность. «Какая   глубочайшая трагическая катастрофа, – восклицает Соловьев, – какая полнота внутреннего падения!» Падение «божественного» Платона важно, говорит Соловьев, потому, что резко подчеркивает невозможность для человека исполнить свое назначение одною силою ума, гения и нравственной воли. Падение Платона по­ясняет необходимость Богочеловека для спасения людей.

Соловьев смотрит на Откровение Божие как на генератор разума. У Соловьева, как у Августина, Паскаля, Кьеркегора и Достоевского разум и вера циркулируют кругообразно. В его мышлении нет места отвлеченному разделению веры и разума. Он никогда не спрашивает себя абстрактно, на что способен разум и на что способна вера. «У Отцов, – пишет Иоанн Павел II, – философия завершается в богословии (как, например, в но­вейшее время у Владимира Соловьева)».[21] Эту  «связь  философии  с  религи­ей, – поясняет Булгаков, – не есть недоразумение или слабость философа, отдавшего философию на службу богословию, а есть напротив признак ее законченности, внутренней зрелости, серьезности ее замысла».[22]

ЖИТЬ ПО СОЛОВЬЕВУ

Жить по Соловьеву – значит уделять благочестивое внимание всем людям, всем творениям, всем идеям, всем событиям. Значит воздавать должное каждому человеку, каждому делу, каждой вещи.

Жить по Соловьеву – значит во всем искать такого единства, в котором каждая часть не теряется и не растворяется. Значит любить единство во многообразии (всеединство).

Жить по Соловьеву – значит быть человеком универсальным («всечеловеком»).

_________________________

[1] С. Соловьев, Жизнь и творческая эволюция Владимира Соловьева, стр. 58. Брюссель, 1977.

[2] С. Соловьев, Жизнь…стр. 58

[3] С. Соловьев, Жизнь…стр. 88

[4] С. Соловьев, С. Соловьев, Жизнь…, стр. 150.

[5] В. Соловьев, Три силы.

[6] В. Соловьев, Сон наяву, январь 1895.

[7] С. Соловьев, Жизнь…

[8] С. Булгаков, Книга о Владимире Соловьеве. М.: Сов. писатель, 1991. С. 389.

[9] С. Соловьев, Жизнь…

[10] В. Соловьев, Чтения о Богочеловечестве.

[11] В. Соловьев, Духовные основы жизни.

[12] С. Соловьев, Жизнь…

[13] Н. Бердяев. Русская идея.

[14] В. Соловьев. Красота в природе, II.

[15] В. Соловьев, Собр. соч. СПб., 1909. Т.6. С.468.

[16] В. Соловьев, Поэма Три свидания, примечание.

[17] С. Булгаков, Природа в философии В. Соловьева // О Вл. Соловьеве. СПб.; М., 1911. С.27.

[18] The essential Pope Benedict XVI, 2007, p. 289

[19] В. Соловьев, Собр. соч. СПб., 1901-1903. Т.2. С.314.

[20] В. Соловьев, Собр. соч. СПб., 1911-1914. Т.1. С.186.

[21] Иоанн Павел II, Переступить порог надежды (гл. Существует ли Бог?)

[22] С. Булгаков, Что дает…