«ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ» ФЕДОРА ДОСТОЕВСКОГО (1821-1881)

Александр Дианин-Хавард

 

 

Федор Михайлович Достоевский родился 30 октября (11 ноября) 1821 года в Мариинской больнице для бедных Московского воспитательного дома.

Отец, Михаил Андреевич, окончил в Москве Медицинскую Академию, участвовал в Отечественной войне и с 1821 года состоял главным врачом в Мариинской больнице. Это был человек тяжелого нрава, вспыльчивый, подозрительный и угрюмый. Жена его, Мария Федоровна, из купеческого рода Нечаевых, кроткая и болезненная, благоговела перед мужем.

От брака Михаила Андреевича и Марии Федоровны Достоевских родилось восемь детей. Михаил Михайлович был старше Федора на год, Варвара Михайловна на год моложе. Остальные братья и сестры Федора Михайловича не оставили в нем сильного впечатления.

Вместе с чином коллежского асессора весной 1827 года Михаил Андреевич получил право на потомственное дворянство. В 1828 году Достоевские стали дворянским родом, что позволяло приобрести собственное имение, где большая семья могла бы проводить летние месяцы. Михаил Андреевич приобрел село Даровое в Тульской губернии в 150 км от Москвы. Летом 1832 года дети впервые познакомились с деревенской Россией.

Достоевский на всю жизнь сохранил светлую память о своем детстве. За три года до смерти, начав создавать свой последний роман «Братья Карамазовы», он вложил в биографию старца Зосимы отголоски собственных детских впечатлений: «Из дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания (…). Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное. К воспоминаниям же домашним причитаю и воспоминания о священной истории, которую в доме родительском, хотя и ребенком, я очень любопытствовал узнать. Была у меня тогда книга, священная история, с прекрасными картинками под названием “Сто четыре священные истории Ветхого и Нового завета”, и по ней я и читать учился. И теперь она у меня здесь на полке лежит, как драгоценную память сохраняю».

Эта черта подлинно автобиографическая. Достоевский действительно учился читать по этой книге, и когда лет за десять до смерти он достал точно такое же издание, то очень обрадовался и сохранил его как реликвию.

«Братья Карамазовы» кончаются речью Алеши Карамазова, обращенной к его товарищам – школьникам, у камня после похорон мальчика Илюшечки: «Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорили про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение».

Воспоминания детства помогли Достоевскому впоследствии перенести эшафот и каторгу.

Дома дети читали Карамзина, Жуковского, Пушкина, Вальтера Скотта, Шиллера.

В 1834 году Федор и Михаил Достоевские поступили в пансион Леонтия Ивановича Чермака на Новой Басманной улице, считавшийся одним из лучших частных учебных заведений в Москве. Зимой 1835 года, предположительно, у Достоевского случился первый припадок падучей.

В 1837 году Мария Федоровна Достоевская, не дожив до тридцати семи лет, умерла от чахотки. Федору было 16 лет.

Смерть жены сломила Михаила Андреевича. Он решил подать в отставку, переехать с младшими детьми в деревню, а старших, Михаила и Федора, поместить в Инженерное училище в Петербурге (Московский университет давал образование, но не положение). Михаил и Федор хотели заниматься литературой, но отец считал, что труд писателя не сможет обеспечить их будущее.

Федор выдержал экзамен и в январе 1838 года поступил в Инженерное училище. Михаил не был принят по состоянию здоровья и отправился в Ревель, в инженерную команду. Между братьями началась живая переписка.

Учеба в училище тяготила Достоевского, который не испытывал никакого призвания к будущей службе. Он чувствовал в себе творческие силы и томился от невозможности их осуществить. Все свое свободное от занятий время он уделял чтению. Мелькали великие имена, сменялись восторги, кипело воображение. Но в этой хаотической смене впечатлений и увлечений постепенно намечалась главная тема и отгадывалось будущее призвание. В 18 лет брату Михаилу он писал: «Я в себе уверен. Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что по­терял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».[1]

Летом 1839 года пришло письмо отца о близящемся разорении, а за письмом – известие о его безвременной кончине: Михаила Андреевича убили крепостные крестьяне за жестокое с ними обращение.

В насильственную смерть отца Достоевский так и не мог поверить до конца своих дней, никогда не мог примириться с этой мыслью, ибо известие о расправе над отцом – жестоким крепостником – противоречило тому образу отца – гуманного и просвещенного человека, который Достоевский навсегда сохранил в своем сердце. (18 июня 1975 года в «Литературной газете» появилась статья Г.А. Федорова «Домыслы и логика фактов», в которой он показал на основе найденных архивных документов, что Михаил Андреевич Достоевский не был убит крестьянами, а умер в поле около Дарового своей смертью от «апоплексического удара»).

По окончании училища в 1843 году Достоевский был зачислен полевым инженером-подпоручиком в Петербургскую инженерную команду.

В течение 1843-45 годов в писателе совершается глубокий перелом. Еще так недавно мечтавший о средневековых рыцарях, он пишет сейчас историю жалкого петербургского чиновника «Макара Девушкина». В этой смене литературного направления отражаются события, происходящие в глубине сознания. До этой минуты Достоевский жил в романтических мечтах. Далекие страны и былые времена, экзотика и героизм пленяли его. Его влекло все таинственное, фантастическое, необыкновенное. И вдруг глаза его открылись и он понял: нет ничего фантастичнее действительности. Эту минуту он называет своим рождением; оно произошло в фантастическом городе Петербурге; восприемником новорожденного был Гоголь, автор «Невского проспекта». В фельетоне 1861 года «Петербургские сновидения в стихах и прозе» Достоевский описал свое «видение на Неве»:

«Я как будто что‑то понял в эту минуту, до сих пор только шевелившееся во мне, но еще не осмысленно; как будто прозрел во что‑то новое, совершенно новый мир, мне незнакомый и известный только по каким‑то темным слухам, по каким‑то таинственным знакам. Я полагаю, что в эти именно минуты началось мое существование (…). Скажите, господа, не фантазер я, не мистик я с самого детства? Какое тут происшествие, что случилось? Ничего, ровно ничего, одно ощущение».

«Из великих русских писателей Достоевский непосредственно примыкает к Гоголю, – пишет Бердяев, – особенно в первых своих повестях. Но отношение к человеку у Достоевского существенно иное, чем у Гоголя. Гоголь воспринимает образ человека разложившимся, у него нет людей, вместо людей – странные хари и морды (…). Достоевский же целостно воспринимал образ человека, открывал его в самом последнем и падшем»[2].

В январе 1844 года, менее чем за год до увольнения с военной службы, Достоевский завершил первый перевод на русский язык романа «Евгения Гранде» Бальзака, опубликованный без указания имени переводчика. Достоевский учился у французского писателя технике романа. Под впечатлением от бальзаковской повести о несчастной девушке он задумывает свою повесть «Бедные люди». Он четыре раза ее переписывает, его мучит жажда совершенства. В мае 1845 года повесть готова.

По совету приятеля, литератора Григоровича, он отнес рукопись к поэту Некрасову. Некрасов и Григорович, не отрываясь, прочли вслух весь роман, в 4 часа ночи прибежали к автору и в совершенном восторге, чуть не плача, бросились его обнимать. После их ухода взволнованный Достоевский не мог заснуть. Некрасов передал рукопись Белинскому, который пожелал познакомиться с начинающим писателем.

Достоевский радушно был принят в кружок Белинского и стал знаменитым еще до публикации романа Некрасовым в январе 1846 года. Через много лет Достоевский вспоминал слова Белинского в «Дневнике писателя»: «“Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!” (…) Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее с восторгом».[3]

Однако следующее произведение «Двойник» было встречено непониманием. Восторженное признание и возведение Достоевского чуть ли не на степень гения сменилось разочарованием и недовольством. Белинский изменил свое первое благоприятное отношение к начинающему писателю.

Весной 1846 года писатель Алексей Плещеев познакомил Достоевского с русским фурьеристом Михаилом Петрашевским. В кружке Петрашевского Достоевский познакомился с называвшим себя коммунистом Николаем Спешневым. Весной 1849 года сложился особый литературно-музыкальный кружок Сергея Дурова, в который входили наиболее радикальные петрашевцы, в том числе Достоевский, Плещеев и Спешнев. Целью этого тайного общества было создание нелегальной типографии и осуществление переворота в России.

В кружке Дурова Достоевский несколько раз читал запрещенное «Письмо Белинского Гоголю 15 июля 1847 года», в котором Белинский под влиянием Фейербаха не скрывал свое отношение к религии: «Ей (России) нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище (…) страны, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей (…). Приглядитесь попристальнее, и вы увидите, что это (русский народ) по натуре глубоко атеистический народ».

Достоевский страстно – всем сердцем – принял атеистическое учение Белинского. Детская вера оказалась хрупкой. Ни в одном из его произведений до каторги не ставится религиозный вопрос. В сочинениях Достоевского докаторжного периода Бог не присутствует.

«Нечаевым, – говорит Достоевский, – вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог бы (…) во дни моей юности». Как известно, Нечаев был основателем революционного общества 60-х годов и автором «Катехизиса революционера». Нечаевцы хотели опутать всю Россию сетью тайных ячеек, возмутить массы, поднять кровавый бунт, свергнуть правительство, уничтожить религию, семью, собственность.

Революционная ячейка с тайной типографией и с программой пропаганды восстания, действительно, была близка к нечаевской организации. В своем обличительном романе «Бесы» Достоевский с потрясающим реализмом описывает «бесов», потому что и он сам был когда-то в их числе.

Центральной фигурой дуровского кружка был Спешнев, человек, имевший на Достоевского громадное и загадочное влияние.

Спешнев происходил из богатой семьи, учился в лицее и вышел из него, не окончив курса. У него был роман с помещицей Анной Савельевой, которая покинула мужа и двух детей и уехала с ним заграницу. Там она отравилась из ревности. Спешнев прожил заграницей четыре года. Он обращал всеобщее внимание своею симпатичною наружностью. Он проповедовал социализм, атеизм, терроризм. Он был одним из первых русских, познакомившихся с «Коммунистическим Манифестом» (1848) Маркса и Энгельса.

Спешнев заставлял других говорить, поддержать разговор, а сам только слушал. К гостям он был приветлив и внимателен, но всегда холоден, ненарушимо спокоен, наружность его никогда не изменяла выражения. Понятно, что коммунисту Спешневу либеральная болтовня в кружке Петрашевского не могла нравиться. Очень вероятно, что именно по его инициативе выделилась группа Дурова. Холодный и таинственный красавец Николай Спешнев приобрел над душой писателя безграничную власть. Достоевский чувствовал не только обаяние этого странного человека, но и его демоническую силу. Он подарил ему бессмертие в образе Николая Ставрогина в «Бесах».

Вскоре после публикации «Белых ночей» ранним утром 23 апреля 1849 года писатель в числе многих петрашевцев был арестован и провел 8 месяцев в заключении в Петропавловской крепости.

Суд признал Достоевского «одним из важнейших преступников» за чтение и «за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского». Военно-судная комиссия приговорила Достоевского к лишению всех прав состояния и «смертной казни расстрелянием». Через неделю смертный приговор Достоевскому был отменен по заключению генерал-аудиториата «ввиду несоответствия его вине осужденного» с осуждением к восьмилетнему сроку каторги. Император Николай I заменил восьмилетний срок каторги Достоевскому четырехлетним с последующей военной службой рядовым. Помиловав приговоренных к смерти заговорщиков, Николай I пожелал, чтобы это помилование было объявлено на площади после совершения обряда казни.

При инсценировке казни один из приговоренных, Николай Григорьев, сошел с ума.

«Всем нам прочли смертный приговор, – пишет Достоевский брату Михаилу, – дали приложиться ко кресту, переломили над головами шпаги и устроили нам предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Вызывали по трое, следовательно я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты. Я вспомнил тебя, брат, всех твоих; в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый! Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле и проститься с ними. Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что Его Императорское Величество дарует нам жизнь».

Ощущения, которые Достоевский испытывал на эшафоте, отражены в одном из монологов князя Мышкина в романе «Идиот».

Эшафот был огромным событием в душевной жизни писателя, жизнь его «переломилась», прошлое кончилось, началось другое существование, «перерождение в новую форму». На эшафоте Достоевский напряженно почувствовал божественную тайну бытия, благодать жизни. О благодати жизни, которая выше смысла, выше оправдания, говорит и князь Мышкин, и Ипполит в «Идиоте», и Макар Долгорукий в «Подростке», и старец Зосима в «Братьях Карамазовых». Грешники Достоевского спасаются любовью к «живой жизни».

В 1849 году, перед лицом смерти, Достоевский почувствовал благодать, но он еще не знал покаяния, не стал христианином.

Во время короткого пребывания в Тобольске на пути к месту каторги жены сосланных декабристов устроили встречу писателя с другими этапируемыми петрашевцами и через капитана Смолькова передали каждому Евангелие с незаметно вклеенными в переплет деньгами (10 рублей). Свой экземпляр Евангелия Достоевский хранил всю жизнь как реликвию.

23 января 1850 года Достоевский прибыл в Омскую каторжную тюрьму. Переписка с братом Михаилом прерывается на четыре года. Впоследствии он писал другому брату Андрею: «А эти четыре года считаю я за время, в которое я был похоронен живой и закрыт в гробу. Что за ужасное было это время, не в силах я рассказать тебе, друг мой. Это было страдание невыразимое, бесконечное, потому что всякий час, всякая минута тяготела, как камень, у меня на душе».

Воспоминания об этих страшных годах послужили материалом для романа «Записки из Мертвого Дома» и для эпилога к роману «Преступление и наказание». Четыре года каторги, четыре года «страдания невыразимого, бесконечного» были поворотным пунктом в духовном развитии писателя. В Омском остроге началось «перерождение убеждений».

«Перерождение» началось с беспощадного суда над самим собой и над всей прошлой жизнью. В казарме, в «общей куче», среди крика и гама «ста пятидесяти врагов», писатель замкнулся в себе. «Помню, что все это время, несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил, наконец, это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь, перебирал все до последних мелочей, вдумывался в мое прошлое, судил себя неумолимо и строго, и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде (…). Я ждал, я звал поскорее свободу, я хотел испробовать себя вновь на новой борьбе (…). Свобода, новая жизнь, воскресение из мертвых. Экая славная минута!»

Достоевский превратился в глубоко религиозного человека, единственным идеалом которого на всю последующую жизнь стал Иисус Христос. Встреча с Христом среди разбойников стала источником света, лучи которого разлились по всем его произведениям после каторжного периода.

В конце февраля 1854 года Достоевский был отправлен рядовым в 7-й Сибирский линейный батальон в Семипалатинск. Вскоре в город прибыл из Петербурга новый окружной прокурор, барон Врангель. Он знал Достоевского по роману «Бедные люди» и привез ему посылку и письма. Они подружились.

В Семипалатинске у Достоевского начался роман с Марией Дмитриевной Исаевой, которая была замужем за местным чиновником Александром Ивановичем Исаевым, горьким пьяницей. Через некоторое время Исаева перевели на место смотрителя трактиров в Кузнецк. В августе 1855 года Федор Михайлович получил письмо из Кузнецка: муж Марии скончался после долгой болезни.

Надеясь на помилование нового императора Александра II, Федор Михайлович написал письмо своему давнему знакомому, герою Севастопольской обороны генерал-адъютанту Эдуарду Тотлебену, с просьбой походатайствовать о нем перед Императором. Тотлебен добился определенного помилования. В день коронации Александра II, 26 августа 1856 года, было объявлено прощение бывшим петрашевцам. Однако Александр II приказал установить за писателем тайный надзор до полного убеждения в его благонадежности.

Достоевский обвенчался с Марией Исаевой в Кузнецке. В 1859 году он с женой и приемным сыном Павлом вернулся в Петербург.

Достоевскому потребовался повторный громкий литературный дебют, которым стала публикация «Записок из Мертвого дома». Для современников «Записки» оказались откровением. До Достоевского никто не касался темы изображения жизни каторжных. Одного этого произведения было достаточно для того, чтобы писатель занял достойное место как в русской, так и в мировой литературе.

Летом 1862 года Достоевский предпринял первую поездку за границу, побывав в Германии, Франции, Англии, Швейцарии, Италии и Австрии. Несмотря на то, что главной целью путешествия было лечение на немецких курортах, в Баден-Бадене писатель увлекся разорительной игрой в рулетку, испытывал постоянную нужду в деньгах.

Часть второй поездки по Европе летом 1863 года Достоевский провел с молодой эмансипированной особой Аполлинарией Сусловой («инфернальной женщиной» по словам писателя), с которой также встречался в 1865 году в Висбадене. Любовь Достоевского к Сусловой, их сложные отношения и привязанность писателя к рулетке нашли отражение в романе «Игрок».

«Записки из подполья» знаменуют новый этап в развитии таланта Достоевского. Образ утратившего связь с народом человека стал результатом многолетних раздумий Достоевского и не переставал волновать его до конца жизни. Многие мысли автора «Записок из подполья» получили развитие в последующих романах, начиная с «Преступления и наказания».

В 1864 году ушли из жизни жена и старший брат писателя.

К наиболее значительным произведениям Достоевского литературоведы относят уникальный в русской и мировой литературе моножурнал философско-литературной публицистики «Дневник писателя» и так называемое «великое пятикнижие», в которое входят последние романы: «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1868), «Бесы» (1871–1872), «Подросток» (1875), «Братья Карамазовы» (1879–1880).

В феврале 1865 года, через полгода после смерти брата, прекратилось издание «Эпохи», журнала, который с 1863 года братья начали выпускать. Взяв на себя ответственность за долговые обязательства «Эпохи», Достоевский вынужден был согласиться на кабальные условия договора по публикации полного по тем временам собрания сочинений с издателем Федором Стелловским.

Первые главы романа «Преступление и наказание» вышли в начале 1866 года в журнале «Русский вестник». Последующие печатались из номера в номер. До конца года Достоевский мог закончить роман. Однако, по жестким условиям контракта со Стелловским, под угрозой потери авторских прав и гонораров на свои издания, писатель должен был предоставить ему новый неопубликованный роман («Игрок») к 1 ноября 1866 года.

Совершенно случайно на помощь пришел друг писателя Александр Милюков, который для ускорения процесса над созданием романа «Игрок» нашел лучшую стенографистку Анну Григорьевну Сниткину. Вскоре после передачи рукописи романа «Игрок» издателю, 8 ноября 1866 года, Достоевский сделал Анне Григорьевне предложение руки и сердца. 15 февраля 1867 года в Троицком соборе состоялось таинство венчания Достоевского и Сниткиной.

От брака с Анной Григорьевной у Федора Михайловича было четверо детей.

Роман «Преступление и наказание» был оплачен очень хорошо, но чтобы эти деньги не отобрали кредиторы, писатель уехал за границу со своей новой женой.

В 1871 году после четырехлетнего пребывания в Европе Достоевский с семьей вернулся в Петербург. Возвращение в Россию знаменовало наиболее благоприятный в материальном плане период жизни писателя и самый светлый период семейного счастья. Анна Григорьевна обустроила жизнь писателя, взяв на себя руководство финансами семьи, а с 1871 года Достоевский навсегда бросил рулетку. Эти годы жизни были очень плодотворными. С 1872 года семья писателя проводила лето в городе Старая Русса Новгородской губернии. Для поправки здоровья Достоевский часто выезжал в Германию на курорт в Эмс.

8 июня 1880 года, немногим более чем за полгода до смерти, Достоевский произнес знаменитую речь в Благородном собрании, посвященную открытию памятника Пушкину в Москве. По мнению Достоевского ни один мировой гений не обладал пушкинской способностью всемирной отзывчивости. «Как умел он перевоплощаться в чужую национальность! в “Дон Жуане” он испанец, в “Пире во время чумы” – англичанин, в “Подражаниях Корану” – он араб, в “Египетских ночах” – римлянин (…). Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите (…). Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

В ночь с 25 на 26 января 1881 года, работая в своем кабинете, он начал кашлять кровью. 26 января – два новых кровотечения. Вызывают доктора; больной теряет сознание. Придя в себя, говорит жене: «Аня, прошу тебя, пригласи немедленно священника, я хочу исповедоваться и причаститься». Рано утром 28 января больной будит жену. «Знаешь, Аня, – говорит он, – я уже три часа как не сплю и все думаю и только теперь сознал ясно, что я сегодня умру». Анна Григорьевна уверяет мужа, что он будет жить. Он прерывает ее: «Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие».

Умирающий писатель позвал к себе сына и дочь, попросил прочесть им притчу о блудном сыне и сказал: «Дети, не забывайте никогда того, что только что слышали здесь. Храните беззаветную веру в Господа и никогда не отчаивайтесь в Его прощении. Я очень люблю вас, но моя любовь – ничто в сравнении с бесконечною любовью Господа ко всем людям, созданным Им. Если бы даже вам случилось в течение вашей жизни совершить преступление, то все‑таки не теряйте надежды на Господа. Вы Его дети – смиряйтесь перед Ним, как перед вашим отцом, молите Его о прощении, и Он будет радоваться вашему раскаянию, как Он радовался возвращению блудного сына».

В 8 часов 38 минут вечера Достоевский скончался.

Достоевский не учился философии, не писал философские трактаты и не претендовал на звание философа. Современники писателя не рассматривали его сочинения с философской точки зрения. Однако Достоевский при всей своей удаленности от академической философии был одним из самых философских писателей. Если мало найдется ученых, которые бы столь много сделали для философии, как Паскаль, то мало найдется литераторов, которые бы столь много сделали для философии, как Достоевский.

«Все творчество Достоевского, – пишет Бердяев, – есть художественное разрешение идейной задачи, есть трагическое движение идей. Герой из подполья – идея, Раскольников – идея, Ставрогин, Кириллов, Шатов, Петр Верховенский – идеи, Иван Карамазов – идея. Все герои Достоевского поглощены какой-нибудь идеей, опьянены идеей, все разговоры в его романах представляют изумительную диалектику идей. Все, что написано Достоевским, написано им о мировых “проклятых” вопросах (…). Он – “идейный” писатель в платоновском смысле слова (…). О себе Достоевский очень скромно говорил: “Шваховат я в философии (но не в любви к ней, в любви к ней силен)”. Это значит, что академическая философия ему плохо давалась. Его интуитивный гений знал собственные пути философствования. Он был настоящим философом, величайшим русским философом. Для философии он дает бесконечно много. Философская мысль должна быть насыщена его созерцаниями. Творчество Достоевского бесконечно важно для философской антропологии, для философии истории, для философии религии, для нравственной философии». [4]

«ХОЧУ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ»

В 18 лет Достоевский уже сформулировал свою миссию. Брату Михаилу он пишет: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать (…). Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».[5]

В 29 лет, перед ссылкой в Сибирь, Достоевский прощается с братом: «Брат! я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчасть­ях, не уныть и не пасть – вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я со­знал это. Эта идея вошла в плоть и кровь мою».[6]

«Не может не поражать исключительный антропологизм и антропоцентризм Достоевского, – пишет Бердяев. – В поглощенности Достоевского человеком есть исступленность и исключительность (…)[7] Достоевского интересовали люди, исключительно люди, с их душевным складом, и образом их жизни, их чувств и мысли (…). Все внешнее – город и его особая атмосфера, комнаты и их уродливая обстановка, трактиры с их вонью и грязью, внешние фабулы романа, – все это лишь знаки, символы внутреннего, духовного человеческого мира, лишь отображения внутренней человеческой судьбы».[8]

Достоевский описывает не абстрактного «общечеловека», придуманного Руссо. Его герои – не выдуманные и сготовленные продукты отвлеченного рассудка. Иван и Дмитрий Карамазовы, Ставрогин и Версилов, Шатов и Кириллов, Аглая и Настасья Филипповна, Раскольников и Соня Мармеладова, Макар Долгорукий и старец Зосима – это не мифологические персонажи фантастической мечты их автора, а напротив – люди из реальной жизни, из «живой жизни», как любил говорить Федор Михайлович.

Достоевский открывал бездны в себе самом – и его святые, равно как и негодяи, это как бы он сам. «В судьбе своих героев он рассказывает о своей судьбе, в их сомнениях – о своих сомнениях, в их раздвоениях – о своих раздвоениях, в их преступном опыте – о тайных преступлениях своего духа».[9]

Философия Достоевского «выжитая». Он экзистенциальный философ, «двойник Кьеркегора», по выражению Льва Шестова.[10]

«Достоевский выводит нас из безвыходного круга психологизма и направляет наше сознание на вечные вопросы. Достоевский знает, что достоинство человека целиком раскрывается не в душевном пространстве, а в духовно-религиозном (…). У Достоевского было высокое понимание человека – и в этом его великое историческое значение. Все свои творческие силы он посвятил борьбе за духовную природу человека, защите его достоинства, личности и свободы».[11]

Творчество Достоевского проникнуто беспредельным состраданием к человеку. Он учит жалости и состраданию. Но Достоевский менее всего может быть назван сентиментальным гуманистом. Он проповедовал не только сострадание, но и страдание. Он призывал к страданию и верил в искупительную силу страдания.

Любовь и сострадание к человеку; защита его достоинства, его личности, его свободы; поиск Бога в человеке… – вот это весь Достоевский.

«ШИРОК ЧЕЛОВЕК, Я БЫ СУЗИЛ»

«Красота – это страшная и ужасная вещь! – утверждает Дмитрий Карамазов (…). – Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил (…). Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей».

Широк человек – в добре и во зле.

Встречи на каторге с узниками, не показавшими после страшных преступлений ни малейшего признака раскаяния, столкнули Достоевского с реальностью могущества зла. Он осознал демоническую силу греха. Как карточный домик, рухнули его «натуралистические» убеждения. Он понял, что помимо социально-политического зла, с которым он раньше боролся, есть зло личностное, более глубокое, более фундаментальное, более опасное. Руссоизм, либерализм, социализм – все учения, отрицающие первородный грех, разлетелись вдребезги.

«Вся духовная природа Достоевского восставала против внешнего объяснения зла и преступления из социальной среды и отрицания на этом основании наказания. Достоевский с ненавистью относился к этой позитивно-гуманитарной теории. Он видел в ней отрицание глубины человеческой природы, отрицание свободы человеческого духа и связанной с ней ответственности. Если человек есть лишь пассивный рефлекс внешней социальной среды, если он не ответственное существо, то нет человека и нет Бога, нет свободы, нет зла и нет добра. Такое принижение человека, такой отказ от своего первородства вызывает в Достоевском гнев. Он не может спокойно говорить об этом учении, столь преобладавшем в его время».[12]

Достоевский осознает силу личностного зла, но сохраняет веру в свободу и нравственные способности человека. Широк человек, потому что широко поле его свободы и широки рамки его личной ответственности.

«ВЕРА В ЧЕЛОВЕКА ЕСТЬ ВЕРА В БОГОЧЕЛОВЕКА»

Достоевский – христианин, все его произведения озарены светом христианства. Его темы – свобода, грех, покаяние, страдание, воскресение, окончательная судьба человека. Это глубоко христианские темы.

В своем трагическом падении человек раскрывает милосердный, глубоко человечный и светлый лик Христа, он раскрывает свое достоинство, он очищается страданием и покаянием, и спасается.

«Вера в человека, – пишет Бердяев, – есть вера во Христа, в Богочеловека. Через всю жизнь свою Достоевский пронес исключительное, единственное чувство Христа (…). Во имя Христа, из бесконечной любви к Христу, порвал Достоевский с тем гуманистическим миром, пророком которого был Белинский»[13].

Длинный процесс обращения Достоевского начался в Петропавловской крепости, когда ему было 29 лет. В 33 года, едва выйдя из каторги, он сделал окончательный выбор в пользу Христа. В каторге «я себя понял (…), Христа понял (…), русского человека понял».[14]

Выбрать Христа – это было очень смело. Но смелее всего было выбрать «человечного» Христа. Достоевский потрясен человечеством Христа, его совершенной человеческой природой. Выйдя из острога, он пишет Наталии Дмитриевне Фонвизиной, одной из женщин, подаривших каждому из петрашевцев Евангелие: «Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И однако же Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим и в такие минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост; вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если бы кто мне доказал, что Христос вне истины, то мне лучше бы хотелось оставаться с Христом, нежели с истиной».[15]

Достоевскому не нужно Божество, не ставшее человеком, не нужна Истина, не ставшая плотью. До­стоевский принял в свою душу Христа как Бога, поскольку сумел полюбить Его как человека. Для Достоевского Христос – идеальный, совершенный человек, а не только Бог и Спаситель. В эпоху, когда акцент делался на всемогущество и грозность Бога, – это было очень ново.

«ЕСЛИ НЕТ БОГА, ТО Я БОГ»

Достоевский убежден, что вера в Бога необходима для сохранения личности.

«Если нет Бога, – говорит Кириллов, – то я бог». «Я бог» – это не только заблуждение и обман. Это не только крик отчаяния погибшего человека. Это взрывчатка, способная уничтожить вселенную, ведь «если нет Бога, все позволено».

Если нет Бога, все позволено… Эта мысль Достоевского очень стара. В своих «Мыслях» Блез Паскаль уже говорил: «Человеческая нравственность целиком зависит от решения вопроса, бессмертна душа или нет».

Если нет Бога, место Богочеловека занимает человекобог. Диалектика Достоевского основана на противоположении Богочеловека и человекобога, Христа и антихриста. «Мир закончит» тот, кому имя будет «человекобог», – говорит Кириллов. «Богочеловек?» – переспрашивает Ставрогин. «Человекобог, – отвечает Кириллов, – в этом разница».

Цели человекобога революционны: он хочет переделать все творение, переродить человека, сотворить его заново по своему образу и подобию. «Будет новый человек, счастливый и гордый, – говорит Кириллов, как бы в бреду (…). Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства». Достоевский – пророк либерально-социалистической революции: «Слушайте, мы сделаем смуту, – бормотал Петр Верховенский быстро и почти как в бреду (…). Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ (…). Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны (…).  Мы всякого гения потушим в младенчестве (…). У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет (…) все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно (…). Везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный (…). Одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького (…). Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал (…). А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Всё подымется! (…). И взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!»[16]

Цель оправдывает средства. Раскольников решает убить старуху-процентщицу, потому что она «бесполезный человек». «Во имя счастья грядущего, далекого человечества, во имя всемирной революции, во имя безграничной свободы одного или безграничного равенства всех можно замучить или умертвить всякого человека, какое угодно количество людей, превратить всякого человека в простое средство для великой “идеи”, великой цели».[17]

Человекобог не колеблется. Раскольников задает себе вопрос: «Вошь ли я, как все, или человек?», «Тварь ли я дрожащая или право имею?» Своим преступлением он решил доказать себе, что он не «вошь» и не «тварь дрожащая». Он убил старушку, но сомнение в себе доказывает его постыдную «слабость». «Я на той стороне остался», – говорит он Соне. – «Черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай, когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!» Раскольников – «неудачник», он так и не стал человекобогом: человекобог не испытывает сомнений, у него нет угрызений совести.

«ПЯТНАДЦАТЬ ВЕКОВ МУЧИЛИСЬ МЫ С ЭТОЮ СВОБОДОЙ»

Вершина творчества Достоевского – «Легенда о Великом Инквизиторе». При всей своей философской глубине это одно из самых увлекательных и популярных произведений мировой литературы.

История, которую сочинил Иван Карамазов и рассказывает брату Алеше, развертывается в Севилье XV века. Автор воображает, что Иисус Христос вернулся на Землю, чтобы ближе познакомиться с испанской инквизицией, историческим явлением так мало соответствующим Его учению. Великий Инквизитор берет Христа под стражу и приговаривает к смертной казни:

«Завтра же я осужу и сожгу тебя на костре (…). Не ты ли так часто тогда говорил: “Хочу сделать вас свободными”. Но вот ты теперь увидел этих “свободных” людей (…). Да, это дело нам дорого стоило, (…) но мы докончили его наконец (…). Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко (…). Но знай, что теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим (…). Ничто, никогда, ни для человеческого общества, ни для человека не было более невыносимым, чем свобода! (…). Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики (…). Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть (…).

Когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник все время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает.

Поцелуй горит на его сердце…»

В этом повествовании раскрывается драма современной истории – истории, основанной на утверждении неслыханного насилия: свобода – это крах, провал, неудача! У человека никогда не было других желаний, кроме как удовлетворять все свои примитивные влечения, не будучи ни на минуту потревоженным голосом совести!

Это дьявольская клевета. Может показаться, что узник согласен: он не защищается, не оправдывается. Но своим последним жестом он потрясает душу инквизитора: «Поцелуй горит на его сердце…»

Великий Инквизитор – лицо трагическое. Он отдал свою жизнь на служение Христу – и вдруг на закате дней, потерял веру. Не веря в Бога, он берет на себя ложь и обман и принимает это страдание «из любви к людям». Инквизитор – аскет, мудрец, филантроп. Антихрист выступает против Христа во имя Христова завета любви к ближним. Он выдает себя за Его ученика, за продолжателя Его дела.

Инквизитор отвергает заповедь любви к Богу, но становится фанатиком заповеди любви к ближнему. Великого Инквизитора возмущает аристократизм религии Христа: «Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые». Однако, потеряв веру в Бога, он должен утратить и веру в человека. Человек превращается для него в жалкое существо – в существо, лишенного запредельного достоинства. Тогда для филантропа остается одна цель: облегчить этим несчастным созданиям их короткую жизнь, собрать малосильных бунтовщиков в единое стадо.

Великий Инквизитор начал с человеколюбия и кончил превращением людей в домашних животных. Чтобы осчастливить человечество, он отнял у него все человеческое.

«Легенда» завершает дело всей жизни Достоевского: его борьбу за человека. Он вскрывает в ней религиозную основу личности и неотделимость веры в человека от веры в Бога. С неслыханной силой утверждает он свободу, как образ Божий в человеке.

ИЗОБЛИЧЕНИЕ БЕЗБОЖНОГО ГУМАНИЗМА

Человекобог – «гуманист». Раскольников хочет совершать поступок, полезный для человечества. Иван Карамазов хочет «избавить» мир от зла и страдания. «Великий Инквизитор» хочет «освободить» людей от бремени свободы и совести. Все они – Раскольников, Карамазов, Великий Инквизитор – люди с «добрыми» намерениями. Все они «гуманисты». Новое зло является в обличье добра и прельщает. Старое зло было яснее и проще.

«Историческая миссия Достоевского, – пишет Бердяев, – в признании краха безбожного гуманизма и в изобличении его религиозной лжи. Все его романы посвящены борьбе с соблазнами безбожного человеколюбия. Любовь к людям может быть только во Христе, и человеческое братство возможно лишь на христианской основе».[18]

В безбожном гуманизме, либеральном или социалистическом, человек отменяется: все человеческое преодолевается, как позор, бессилие и ничтожество. Безбожный гуманизм пожирает человека.

Достоевский предвозвещает Ницше. Если Бог «умер», с ним умер и человек. Достоевский ужасается перед возможностью «смерти человека» и предлагает вернуться к Богу, чтобы спасти человека. Ницше же радуется, ему нужен не человек, а «сверхчеловек», жестокий и властолюбивый господ. Достоевский и Ницше поняли что-то очень важное: безрелигиозному гуманизму пришел конец. Человек стоит на перекрестке. Перед ним два пути: религиозный гуманизм (Достоевский) или языческое сверхчеловечество (Ницше). Нужно выбрать. Третьего не дано.

«ЗАКАТ ЕВРОПЫ»

Достоевский считал Европу своей второй родиной. Помним слова Версилова Аркадию в «Подростке»: «Один лишь русский (…) получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец (…). Русскому Европа так же драгоценна, как Россия: каждый камень в ней мил и дорог. Европа также была отечеством нашим, как и Россия. О, более. Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их науки и искусства, вся история их – мне милее, чем Россия. О, русским дороги эти старые, чужие камни, эти чудеса старого Божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим».

Достоевский не отрицал великой культуры Западной Европы. Он отрицал современную европейскую цивилизацию, ее «буржуазный», мещанский дух, он обличал в ней измену великим преданиям и ценностям. «Я хочу в Европу съездить, – говорит Дмитрий Карамазов; – и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое дорогое кладбище, вот что. Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними – в то же время убежденный всем сердцем в том, что все это уже давно кладбище и никак не более».

Какой проницательный, пророческий дух! Он ведь такие слова написал 150 лет назад. Сейчас, в начале третьего тысячелетия уже не возможно не признать, что от европейской цивилизации практически ничего не осталось.

ЖИТЬ ПО ДОСТОЕВСКОМУ

Жить по Достоевскому – значит испытывать непомерную страсть к человеку и человечности, раскрывать в человеке глубоко человечного Христа и возвращаться от Него к человеку с более чистой и сильной любовью.

Жить по Достоевскому – значит не дать себя обмануть фальшивым лозунгам безрелигиозного гуманизма. «Свобода! Равенство! Братство!», «Мир Миру!», «Права Человека!», «Свободный Выбор!» Подобные лозунги – не всегда, но чаще всего – это обманчивая оболочка античеловечного гуманизма, призыв к преступлению, упакованный человеколюбием.

————————————-

[1] Ф.М. Достоевский брату Михаилу 16 августа 1839 г.

[2] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, I

[3] Ф.М. Достоевский, Дневник писателя,1877 год. Январь. Гл. 2. § 4

[4] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, I

[5] Ф.М. Достоевский брату Михаилу 16 августа 1839 г.

[6] Ф.М. Достоевский брату Михаилу 22 декабря 1849 г.

[7]Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, II

[8] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, I

[9] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, I

[10] Л. Шестов, Киркегор и экзистенциальная философия.

[11] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, I

[12] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, 4

[13] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, I

[14] Всеволод С. Соловьев, «Воспоминания о Ф.М. До­стоевском», Исторический вестник (1881. № 3)

[15] Письмо к Н.Д. Фонвизиной, Омск, конец января – 20-е числа февраля 1854 г.

[16] Ф. М. Достоевский, Бесы (II часть, VIII глава).

[17] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, 4

[18] Н. Бердяев, Миросозерцание Достоевского, 4